На следующий день женщина как всегда подъезжает к окошку кофейни. «Вы знаете, я думаю, вчера произошла ошибка. Парень за которого Вы заплатили не знает Вас», – говорит продавец. Женщина, немного смутившись, объясняет, что так и должно быть. И тогда продавец ей рассказывает, что произошло вчера: «Я сказал тому парню, что Вы заплатили за его кофе. Тогда он захотел заплатить за следующую машину. Водителю следующей машины я объяснил тоже самое и он поступил аналогично. Так происходило 21 раз. Я поражен!»

21 машина, 21 кофе и 21 приятно удивленный человек. Такое добро заразительно. Если вас удивили добрым делом, вы также стараетесь сделать что-то для других, не важно – знакомых или нет людей. И если вам удалось стать первопричиной или просто звеном цепочки доброты, мир, пусть и на немного, становится лучше.

Очень жаль, что мы не можем быть друзьями со всеми, кого встречаем за работой или на отдыхе. Тем не менее, мы можем быть дружелюбными ко всем. На самом деле, можно сказать, что мы действительно должны быть дружелюбными с каждым, независимо от того, что этот человек из себя представляет. Одна из причин, по которой нам не хватает мира и гармонии в мире в целом – это наше неумение выработать качество дружелюбия в нашей жизни.

В этом контексте быть дружелюбным означает быть внимательным, вдумчивым, отзывчивым, честным, услужливым, и иметь многие другие схожие свойства человеческого характера, другими словами, быть готовым угодить, делать все, что требует ситуация. Апостол Павел в своем послании к Коринфянам говорит о любви, но то, что он говорит, также характерно и для дружелюбия.

«Быть благим» значит быть дружелюбным. Конечно же, человек не может считать себя благим без этих качеств. Нельзя назвать дружелюбным того, кто постоянно подвержен ревности, зависти, отвращению, злобе, враждебности, упрямству, нетерпеливости, жадности, нечестен, донимает придирками, постоянно беспричинно недоволен другими и их поступками, не оказывает помощи в добром, и имеет прочие подобные настроения, характерные для недружелюбия и не свойственные для человека доброго.

Одна из причин, почему сложно быть дружелюбным, заключается в том, что мы постоянно находимся во власти эмоций. Мы не контролируем своих чувств, но находимся в их власти. Поэтому когда мы общаемся с людьми, мы «реагируем» на них, вместо того, чтобы отзываться. Это значит, что эмоции определяют наше поведение слишком часто, причем самым неразумным и неподобающим образом. Если другие ведут себя, как нам нравится, нам легко быть дружелюбными, но как только их поведение идет вразрез с нашими представлениями или нашим мышлением, наши эмоции вынуждают нас быть недружелюбными к ним.

В таком случае благость также зависит от нашего отношения к другим и нашего поведения с ними. Необходимо это осознать, чтобы научиться контролировать собственные эмоции и перестать реагировать негативно.

http://orthodoxy.org.ua/uk/slovo_pastirya/2008/07/09/17204.html

Случается, самые обыкновенные фразы, сказанные по пустякам, становятся, что называется, учительными. Важен момент, в который произносятся эти простые и, быть может, неинтересные фразы. Если момент подходящий, то и расхожие слова, употребляемые нами по нескольку раз на дню, могут обрести особый смысл и даже вызвать некие, более или менее содержательные, размышления. А вот удобоприменительность момента — вопрос загадочный и легковесному объяснению не подлежит. Тут уж все: как получится…

Однажды, второго февраля мы отмечали у отца архимандрита очередную годовщину Сталинградской битвы, в которой он принимал самое героическое участие. Батюшка был известен крайней строгостью по отношению к себе и безграничной доброжелательностью ко всем остальным людям. Его уже донимали всякие немощи, так что из кельи он выходил редко, разве только на службу иногда: помолиться со всеми, причаститься… Жил, можно сказать, в молитвенном уединении. Но Сталинградскую победу отмечал неуклонно. И всякий, кто помнил, что именно произошло второго февраля сорок третьего года, мог зайти к нему. Празднование совершалось в полном согласии с традицией, начало которой, как мы понимали, было положено еще на передовой. Каждому вручались две мятые алюминиевые крышки от термосов: в одной — сто не сто, но граммов пятьдесят фронтовых, в другой — специально приготовленная закуска: зеленый горошек в собственном соку, перемешанный с мелко нарезанным соленым огурчиком. Мы выпивали крышечку «за победу!», подкреплялись кулинарным изыском и пиршество завершалось. Хозяин кельи в этом занятии не участвовал по привычной склонности к аскетизму. Да тут еще присоединился к нему молоденький пономарь, пришедший с одним из священников: он строго отверг предложение и взирал на все с видимой осудительностью.

Рассказывать про войну отец архимандрит не любил:

— А чего там рассказывать? Наступаем, отступаем, окапываемся. Опять наступаем. Того убило, этого ранило. Того похоронили, этого — в госпиталь. Другого убило, меня ранило. Его похоронили, меня — в госпиталь. Подлечили — опять: наступаем, отступаем, окапываемся. Война — дело неинтересное, — и улыбался.

Обычно такие встречи проходили в разговорах о всяких церковных новостях: где чего построили, кого куда перевели по службе, но тут батюшка вдруг спросил, а из нас-то кто-нибудь бывал в Сталинграде? Оказалось, что, кроме меня, никто.

— В какие, — спрашивает, — времена? Наверное, Волгоградом назывался уже?

— В начале пятидесятых, — говорю, — самый что ни на есть Сталинград.

И ему, не видавшему город с февраля сорок третьего, стало так занимательно, что он потребовал от меня полного описания.

Мы с отцом плыли тогда по Волге на пароходишке — еще колесном: в ту пору по Волге ходило немало таких судов, на плаву был даже «Яхонт» — реликвия с кормовым колесом. А буксиры так почти все были колесными: знаменитые черно-рыжие, непомерно широкие, из-за выпирающих по бортам колес.

Сталинград спешно восстанавливался, была уже построена парадная лестница на берегу Волги, над развалинами тут и там поднимались дома, ходил трамвай. Мы доехали до Мамаева кургана и взобрались на него. Курган был усыпан позеленевшими гильзами. Я насобирал их, а отец, просмотрев, выбросил все немецкие: «Может, пулями из этих гильз убило кого-то из наших». Всюду по сторонам виднелись могильные холмики: где с жестяной звездой, где с табличкой, а где и без ничего. Местами в траве белели россыпи костяного крошева…

Другой батюшка рассказал, что один из его родственников — дядька что ли — был ранен под Сталинградом и потерял ногу. И просил, если кто окажется в тех краях, поискать — может, найдется, а то протез ему надоел.

Отец архимандрит слушал с почтительной благодарностью, воспринимая наши истории как подарки, как посильное приношение к празднику. Приношение Сталинграду.

Тут я вспомнил еще рассказы матери: с выездной редакцией «Комсомолки» она попала в Сталинград вскоре после освобождения. Надо было налаживать выпуск газеты и одновременно заниматься детьми: в городе оказалось неожиданно много детей — тысячи детей, загадочным образом переживших зиму на линии фронта. Когда прошлым летом ребятишек собрали на берегу и начали перевозить через Волгу, немцы старательно разбомбили переполненную баржу с красным крестом. Жуткое это событие нарушило план, и ребятишки порасползались. И вот теперь их собирали, откармливали, лечили. Для самых мелких — «детские сады»: выберут среди развалин место поровнее, посадят человек двадцать в перевернутые немецкие каски, а над всем — девушка-боец с автоматом. Она — и воспитатель, и заведующая, и завхоз, и охранник. Днем солдаты приносят еду, а на ночь малышей укрывают в ближайшем подвале: там есть тюфяки, одеяла и печка-буржуйка.

Летом на другом берегу Волги устроили пионерский лагерь — дети жили в шатровых солдатских палатках. Для развлечения и боевой подготовки то и дело проводились военные игры. Как-то заметили, что один парнишка уклоняется от военных игр, и пристыдили его, обвинив в трусости. В ответ он неохотно предъявил медаль «За отвагу» и сказал, что с деревянным автоматом бегать не будет, ну, а если понадобится, сможет и оборону организовать, и наступление. Сообщили военруку-инвалиду. Тот пришел, побеседовал и велел отрока больше не трогать: «Свой парень — фронтовик», — но при этом выглядел заметно встревоженным. Той же ночью оба фронтовика по-разведчески незаметно пробрались за территорию лагеря, и мальчонка сдал свой тайник — до утра топили в реке пистолеты, гранаты, боеприпасы, с помощью которых и предполагалось организовывать хоть оборону, хоть наступление.

А первого сентября открыли первую школу: ремонт закончили только к утру, сильно пахло сырой штукатуркой. Присланная из Москвы молоденькая учительница начала урок. Она торжественно поздравила всех с разгромом немецко-фашистских войск под Сталинградом, с открытием первой школы, с началом учебного года, а потом стала называть фамилии учеников и расспрашивать о родителях. Дети отвечали: «Отец погиб на войне, мать угнана в Германию… Отец погиб на войне, мать убита в бомбежку… погиб… убита… убит…». Учительница выбежала в коридор и, прижавшись лицом и всем телом к невысохшей еще стене, даже не зарыдала, а завыла — истошно, пронзительно. Девушки-штукатуры, стоявшие у дверей, тоже плакали. А когда вышедшие из класса ученики стали всех успокаивать, завыли и девушки, и общий вой достиг какой-то невероятной силы и высоты. Учительница, перемазанная в штукатурке, обессилено сползла на пол. В конце концов ребята всех успокоили, взрослые вытерли слезы, отмыли учительницу и занятия благополучно продолжились. Вот, собственно, и все, что я мог рассказать…

Мы уже пили чай. Тут-то и прозвучали необременительные слова, которые для присутствовавших гостей — исключая, пожалуй, пономаря — стали уроком. Казалось бы: после таких бесед — и совсем пустой лепет… А вот поди ж ты!

Батюшка, как всегда в этот день, предложил овсяное печенье — оно напоминало ему какие-то галеты военной поры. Строгий молодой человек сказал укорительно:

— В постные дни — не ем. А была не то среда, не то пятница.

— Почему? — робко спросил хозяин.

— У нас его продают в коробках, а на коробках написано, что в состав входит яичный порошок, потому и не ем.

Батюшка улыбнулся и тихо сказал:

— А у нас его продают в пакетах, и на пакетах ничего не написано, так что я — ем.

Вот и все простые слова.

Через несколько дней отец архимандрит принял схиму. А юноша с отличием окончил семинарию и стал священником. Служил на одном приходе, на другом, на третьем, теперь, кажется, на пятом или шестом: ни с кем не уживается, всех поучает, и все у него как-то внешне, внешне…

А мы, тогдашние гости, при случае любим угостить друг друга овсяным печеньем и всякий раз вспоминаем: «на пакетах ничего не написано, так что я — ем».

Священник Ярослав Шипов. Лесная пустынь. М., 2009 г.

– Скажи, в чём секрет твоего знания? Тебя все уважают, к тебе идут люди, чтобы научиться делать свою жизнь лучше. Ты здоров и богат. Я же много читаю, учусь. А толку никакого. День ото дня на меня сыплются неприятности.

В ответ мудрец только улыбнулся и позвал свою жену:

– Милая, зайди в комнату.

Через пару минут в покои зашла красивая женщина. Когда она глядела на мужа, то глаза её сияли.

И тогда мудрец попросил:

– Любимая, у нас сегодня дорогой гость. Нужно приготовить что-нибудь вкусное. Иди, поставь тесто для пирогов.

Женщина молча кивнула и удалилась на кухню.

Вскоре она вернулась в комнату и обратилась к мужу:

– Тесто готово, любимый муж мой.

На что мудрец сказал:

– А теперь добавь в тесто орехи, сухофрукты и мёд.

Женщина спросила:

– Те самые, что я оставляла для пирога на годовщину нашей свадьбы?

– Те самые, – спокойно ответил мудрец. И женщина беспрекословно согласилась.

Вскоре она принесла поднос с ароматным пирогом. Только тут молодой гость заметил, как разыгрался его аппетит.

Но мудрец не спешил угощать гостя, он сказал:

– Дорогая, я вижу, как ты старалась, а теперь отнеси этот пирог и отдай нищим. Мы пообедаем обычным хлебом.

Женщина улыбнулась. И вышла из комнаты.

Изумлённый гость воскликнул: Жаль пирога..!

На что мудрец сказал:

– Ты спрашивал, как стать мудрым? Ступай домой и попроси свою жену испечь пирог.

Домой он летел как на крыльях. Только там его ждало большое разочарование. Его молодая жена болтала с подругами, расположившись в спальне. Женщины щёлкали семечки и смеялись.

Но мужчина решил несмотря ни на что всё же выполнить совет мудреца:

– Любимая моя, – начал он ласково, – я хочу, чтобы ты сделала тесто.

Жена недовольно заявила:

– Ты видишь, что я занята. Дома есть, чем поужинать.

Но мужчина не унимался:

– И всё же сделай тесто.

С ворчанием женщина поднялась с подушек, проводила подруг и отправилась готовить тесто.

Вскоре она вернулась и сказала:

– Тесто готово, но я решила сделать печенье, а не пирог. Так будет лучше.

Мужчина промолчал, но согласился.

Через час жена вынесла с кухни блюдо ржаных печений.

И тогда набрав в грудь больше воздуха, мужчина выпалил:

– Дорогая, я ценю твой труд, но ты бы не могла отнести это печенье и отдать нищим, которые просят подаяния возле храма?

– Ещё чего! – воскликнула жена! – Вместо доброго слова ты отправляешь меня неизвестно куда… Нашёлся такой заботливый! Только продукты переводить… Мы сами не богачи!

Два дня жена пилила его, упоминая про этот случай. И не выдержав криков, он вновь побежал в дом к мудрецу.

– Ты нагло обманул меня!!! Я последовал твоему совету. Но стало ещё хуже… Дома теперь невыносимо находиться.

Мудрец усадил гостя и сказал:

– Ты спрашивал меня, как я стал таким мудрым и успешным. Так теперь ты сам видишь, что моя любимая жена – вот источник моего счастья.

А ты больше времени тратишь на ругань и борьбу с любимой женщиной, чем на учёбу. Так о какой мудрости может идти речь?

– Так что мне теперь бросить жену и найти другую? – спросил молодой человек.

Мудрец нахмурился:

– Ты ищешь самый лёгкий способ. Это неверно. И тебе, и твоей жене нужно учиться уважать друг друга. И любить.

Так что иди домой и сделай так, чтобы твоя жена была счастлива. А до той поры о книгах и думать забудь.

– Но ведь я и так все для неё делаю, – не унимался парень.

– Но счастлива ли твоя жена? – спросил мудрец.

Вы выбрали друг друга, чтобы научиться любить. А вместо этого занимаетесь неизвестно чем. Ты читаешь книги, и позабыл заботиться о жене, а она только и делает, что обсуждает твои недостатки с подругами…

Мне больше нечего сказать.

Ступай…

Огорчённый и разочарованный пошёл мужчина домой…

Вдруг по пути ему неожиданно встретился торговец чёрным виноградом. При виде спелых ягод, мужчину озарило: так ведь такой виноград он носил домой к жене, когда они только познакомились. Жена так любила этот виноград. А он и вспомнить не мог, когда в последний раз угощал её. Мужчина купил несколько кистей сладкого винограда и поспешил домой.

Правда порадовать жену он так и не смог. Когда он переступил порог дома, стояла глубокая ночь. Мужчина увидел, что жена спит на кушетке. На её лице были заметны следы слез…

Тогда он решил не будить её. А только поставил перед ней на столик чашу с виноградом. А сам ушёл спать в другую комнату.

Ранним утром он очнулся от нежных поцелуев. Жена обнимала его и ласково прижималась. В то утро они словно вернули страсть и радость первых ночей любви.

А дальше повседневные заботы захватили их обоих.

Только теперь они учились быть внимательными друг к друг. По совету мудреца мужчина не прикасался к книгам. Он помнил, что сначала нужно было восстановить мир в доме. Его жена также изменилась. Она стала ухаживать за собой, больше не ходила по дому, в «чём придётся», была ласкова и нежна с ним. И не засиживалась у подруг.

Через месяц-другой…в дом к ним кто-то постучался.

Хозяин открыл дверь. Перед ним стоял парень. Вид его внушал сожаление. Глаза были печальны, плечи сгорблены. Под мышкой он держал несколько книг.

– Помоги мне, мудрый человек, – попросил он, – один добрый друг направил меня к тебе. Он сказал, что ты знаешь, как стать счастливым. Я читаю много книг, изучаю труды великих мудрецов…

Но жизнь моя не меняется. А жена день ото дня становится всё злее… Дошло до того, что она каждый вечер уходит ночевать к родителям…

Выслушав жалобы парня, хозяин дома приветливо улыбнулся:

– Что же проходи, желанный гость. Моя жена как раз собралась готовить ужин…

- Кто ты, бедный человек?

И тот ответил:

- Я человек, говорящий правду, поэтому, куда бы я ни пришел, меня прогоняют.

И сказал старик:

- Это удивляет меня.

Поужинав, пошли спать. Утром нищий увидел, что старик одноглазый, и сказал: «Ты кривой». И тут рассердился старик, выгнал его из дому, сказав: «Ты не находишь себе места и стал всем ненавистен, ибо не правду говоришь людям, а попрекаешь людей их недостатками».

Про одиночество имеет смысл рассуждать потому, что одиночество – это состояние, способное чрезвычайно сильно повлиять на психику человека, изменить все мировосприятие, и подчас в пагубную (и предельно пагубную) сторону. «Не хорошо человеку быть одному» – относящаяся к Адаму мысль Господа перед созданием второго человека, Евы.

Настоящее одиночество – чрезвычайно серьезное испытание. Предельное страдание от одиночества перенес C ам Господь в ночь пленения в Гефсиманском саду. Страшное напряжение души и духа привело к тому, что у Господа по щекам тек кровавый пот… Из-за этого же Он, будучи распят на Кресте, воскликнул: «Боже, Боже мой, зачем Ты Меня оставил?» Но это самая тяжелая форма одиночества – состояние оставленности Богом. Об этом чуть позднее.

Состояние оставленности людьми или дорогим человеком, – более легкие варианты, но и они способны привести к очень сильным переживаниям и отчаянию.

Люди разного склада по-разному чувствительны к одиночеству. Есть люди самодостаточные, которым не нужно никакого окружения и общения – им хорошо с самими собой. Это могут быть и эгоисты, и отшельники. Первым одиночество нужно, потому что они не хотят любить, то есть жертвовать чем-то ради кого-то. Вторым – потому что страдают от недостатка любви в себе по отношению к другим и временно покидают общество, чтобы научиться жертвенности через добровольное перенесение испытаний наедине с Учителем и Источником любви – Богом.

Если одиночество уже свершилось как факт – остается только вопрос, как его пережить. Одиночество не всегда зависит от окружающей обстановки. Одиночество – состояние души, а не окружения. Обстановка может это состояние только спровоцировать, а может оно и просто прийти само – одиночество среди людей, которые, как кажется, тебя не понимают. В сущности, что бросили тебя, что забыли, что не поняли – все сводится к одному: не с кем поделиться чем-то дорогим и сокровенным, некому понять и пожалеть. Это страдание от недостатка любви к себе. В духовном отношении это вторая ступенька заповедей блаженств – «Блаженны плачущие» – ищущие любви.

Вот в этот момент важно найти правильный ориентир. Так уж устроены люди, что лучики любви в них то ярче, то тише, то загораются, то гаснут. И нельзя в поисках любви требовать от людей невозможного. Эта ошибка часто и приводит к трагедиям. Но при этом нельзя и относиться ко всему человечеству с презрением.

Вообще, вне духовного плана все рассуждения о человеке и человечестве – тупиковая философия, приводящая к куче нерешенных вопросов. Духовное же рассуждение невозможно, если не включить в круг общения человека личность Бога.

Различные религиозные конфессии взаимоотношения человека и Бога представляют себе по-разному. Это – самое главное различие религий. При том, что в вопросах общечеловеческой нравственности может быть много общего. Но на вопрос о посмертной судьбе человека (главный вопрос любой религии) влияет именно то, каким видит Бога эта религия. Варианты существуют самые разные. Бог разных вер может быть и грозным тираном, и судьей, следящим за абсолютной справедливостью происходящего, и недоступным людям безликим вселенским божеством – космической энергией, и абсолютно доступным домашним божком, с которым нужно только суметь договориться. Православие видит в Боге, прежде всего любящего Отца. А людей – детьми большой Небесной Семьи-Царства. Да, Бог православных христиан – и судья, и мздовоздаятель, и наполняющий Вселенную Творец мироздания. И одновременно Он абсолютно доступен, потому что главное в Нем, что Он – Любовь.

Вы можете быть одиноки с тираном, с судьей; для вашего диалога недоступна вселенская энергия (раз она лишь безликая сила); вам будет одиноко при магазинных взаимоотношениях с домашним божком (вы ему – жертву, он вам – благополучие). Но с Любовью вы не будете одиноки никогда. Да, в Православии вам не пообещают ни благополучия, ни власти, ни славы. Но там вы найдете иное счастье – детскую радость быть любимым. Причем вы не рискуете эту радость потерять и остаться одинокими: Бог? Отец всегда рядом, и в земной жизни, и в посмертной, вечной. Для ощущения этой радости от вас потребуется только взаимность.

Почему люди не находят этой радости? Потому что не хотят быть взаимными в любви. Именно не хотят, а не не умеют. Осознание этого неумения приводит к покаянию, и Бог принимает и утешает кающегося, и дает ему силы на самопожертвование. Без самопожертвования любви не бывает. Именно нежелание жертвовать собой ставит препятствие к любви. Бог христиан жертвует Собой ради людей самым предельным образом – это знает всякий, кто прочитал Евангелие.

Одиночество человека среди мира людей возможно. Даже неизбежно. И чем мы старше, тем больше мы понимаем эту горькую истину, причина которой – нехватка любви в людях (называется – грех). Нехватки любви у Бога-Любви быть не может. Поэтому в духовном мире (по крайней мере, мире Православной веры) одиночества нет. Может быть лишь временная разлука, чаще всего – по нашей вине. Помните? – «Любовь не бывает без грусти, но это приятней, чем грусть без любви».

http://www.pravmir.ru/odinochestvo-%E2%80%93-sostoyanie-dushi-a-ne-okruzheniya/

Однажды на земле жил святой человек, настолько достигший совершенства, что даже ангелы спускались к нему с небес для того, чтобы посмотреть на то, каким только божественным может быть преобразивший себя по Заповедям Божиим человек.

Этот человек в своей жизни так же распространял добродетель, как звезды распространяют свет, а цветы — красоту и благоухание, даже не осознавая этого.
Весь его день можно было заключить в двух словах: он давал, и он прощал. Тем не менее, эти слова никогда не посещали его уста.
Они просто выражались в его улыбке, в доброте, в его всепрощении, сочувствии, сострадании. Для каждого он находил доброе слово.

Ангелы сказали Богу: «Господи, дай ему дар, чтобы он мог творить чудеса».
Но Бог ответил: «Спросите его, хочет ли он сам этого. Я, что то сомневаюсь».

И тогда они спросили у святого: «Хочешь ли ты лечить больных прикосновением рук?» «Нет, — ответил святой. — Пусть лучше это делает Бог. Он, Един владеющий тайной жизни и смерти».

Они продолжали: «Хочешь ли ты своим словом возвращать грешные души обратно на истинный путь добродетели?» «Нет, этим должны заниматься ангелы. Я не должен обращать».

«Хочешь ли ты стать выражением терпимости и привлекать людей сиянием своей святости и таким образом прославлять Бога?» «Нет, — ответил святой, — если люди будут притягиваться ко мне, они будут отвлекаться от Бога».

«Тогда чего же ты хочешь?» — спросили настойчивые ангелы.

«Чего могу хотеть? — спросил святой с улыбкой. – Я ничего не хочу. Бог всем в природе и мире щедро дает свою милость. Чего хотеть? Надо просто жить, учиться искусству мирного бытования».

Ангелы сказали: «Но ты должен попросить каких-нибудь чудес, пророчеств, видений, знамений, откровений, иначе мы заставим тебя совершить какое-то чудо!»

«Очень хорошо, — сказал святой, — тогда, сделайте так, чтобы я мог совершать очень много хорошего, даже не зная, не подозревая об этом».

Инициативные ангелы столкнулись с трудностями. Они долго совещались и наконец решили разработать следующий план: каждый раз, когда тень святого падала назад или в стороны — так, чтобы он не мог ее видеть — она должна была излечивать болезни, избавлять от боли, успокаивать печаль раненных жизнью душ.

И когда святой шел в одиночестве, его тень падала на землю назад или в стороны, то позади него вырастала яркая зеленая трава, распускались ароматные цветы, вода подступала к сухим корням, на лицах детей выступал румянец, а несчастные мужчины и женщины измученные, измотанные тяжелой жизнью становились хоть на мгновение осенения счастливей.

А святой просто жил, занимался ежедневной деятельностью, излучая добродетель точно так же, как солнце излучает тепло а, звезды излучают свет и цветы источают благоухание и красоту, даже не осознавая этого. Люди, которые относились с огромным уважением к его смирению, следовали за ним безмолвно, никогда не говорили с ним об этих чудесах, и вскоре они даже забыли, как его зовут, и назвали его «святой тенью».

Такова добродетельная жизнь:
ежедневно и ежечасно уступая, исчезая, благословлять жизнь мира.

— Батюшка, Вы знаете, она ведь у нас курит.

— Ну что ж,— ответил я,— это не такой уж большой грех.

Успокоившиеся родственники повели меня дальше, но через некоторое время снова остановились.

— Батюшка, она ведь у нас всю жизнь была безбожница, ругала Церковь, а попов на дух не переносила…

Это было уже более серьезное препятствие. Довольно часто недавно пришедшие к вере люди хотят во что бы то ни стало спасти всех своих близких. Делают они это чаще всего неумело, и своими уговорами, а иногда и запугиваниями напрочь отталкивают их от Церкви. Однако неофиты упорны, они умеют ждать, и когда неверующий родственник приходит в состояние, делающее невозможным никакое сопротивление, бегут за священником, уговаривая его пособоровать и причастить умирающего человека. Для таких случаев существует особая «глухая исповедь». Священник перечисляет грехи, надеясь на то, что человек, уже потерявший дар речи, еще слышит его, понимает, о чем идет речь и, может быть, кается в своем сердце. Глубина Божественного сострадания поистине бесконечна. Можно согласиться и на «глухую исповедь», но только в том случае, когда человек, которого предстоит исповедовать, все-таки является верующим и, когда был здоров, исповедовался неоднократно. А здесь безбожница, да еще и курит…

— Может быть, лучше вернуться,— сказал я,— не будет ведь никакой пользы от этого формального причащения… один грех…

— Нет, нет, батюшка,— заторопились родственники,— она сама просила привести священника и именно Вас, и вообще — она в здравом рассудке, и память сохранилась, вот возраст только далеко за восемьдесят. И, Вы знаете, в церковь она никогда не ходила, но всегда передавала записку за упокой, правда, с одним только именем. Так что, пожалуйста, пойдемте.

Пришли. Собравшаяся умирать бабушка оказалась известным в городе санитарным врачом. Окруженная несколькими столь же престарелыми родственницами, она восседала в кресле, обложенная со всех сторон подушками, и было видно, что только в таком положении она могла дышать и говорить. Комната, в которой мы находились, сияла умопомрачительной чистотой и поражала выдержанностью стиля. Настоящая декорация в стиле ретро к фильму вроде «Пяти вечеров» Никиты Михалкова. Мебель пятидесятых годов блестела как новая; настольная лампа с зеленым абажуром, покрытая кружевной салфеткой, соседствовала с первым советским телевизором «КВН», который вместе с линзой, казалось, не далее как вчера сошел с заводского конвейера.

Поздоровавшись, престарелая безбожница попросила меня прочесть молитвы из чинопоследования исповеди, немало удивив такой компетентностью в вопросе меня и всех, кто находился рядом. Я попросил оставить нас наедине, однако старушка пожелала исповедоваться прилюдно. Такой неправославный выверт мне зело не понравился, но я решил не противоречить умирающей, решив, что можно будет прервать разговор, если он зайдет не туда, куда надо. Откашлявшись, она начала:

— Я была иподиаконом у последнего Вольского епископа Георгия…

Эта новость поразила меня необыкновенно. В голове пронеслась мысль о преподобной Марине, которая выдавала себя за монаха Марина, о кавалер-девице Дуровой, про которую даже был снят фильм «Гусарская баллада»… Однако старушка, как бы прочитав мои мысли, продолжала:

— Не считайте меня безумной… Я все хорошо помню… Я действительно была иподьяконом у епископа Георгия (Садковского) в 1933–1936 годах, когда он служил в Вольске.

Бабушка оказалась в совершенно здравом рассудке. Более того, у нее была превосходная память. Она рассказала, что когда была двенадцатилетней девочкой, очень любила ходить в церковь. Во второй половине 30-х был единственный в Вольске православный храм, ранее принадлежавший старообрядцам беглопоповского согласия. Отнятый у них советской властью, он был передан православной общине после закрытия остальных городских церквей.

— Я ходила зимой в шапке-ушанке и была очень похожа на мальчика, тем более голова моя была стриженая,— рассказывала Екатерина Михайловна Иванцова,— прихожанки заставляли меня снимать шапку — говорили, ты же мальчик, тебе нельзя в церковь в шапке! Настоящих-то мальчиков в приходе не было. Но для того чтобы совершать службу архиерейским чином, необходимо было найти хотя бы четырех иподьяконов, которыми в старое время всегда были мальчики. А здесь были только два старика да монахиня из уже разоренного Владимирского монастыря. Так что четвертым иподьяконом Владыка назначил меня. Я заходила в алтарь, выносила свечу, стояла с посохом, помогала облачать архиерея. Владыка меня очень любил, старался угостить чем мог в эти голодные годы, всегда оставлял для меня большую просфору…. Прислуживать ему, быть в церкви для меня всегда было большой радостью.

Жила тогда Екатерина Михайловна в Нагибовке, ходила на службу через весь город. Вспомнила она, что Владыка страдал каким-то тяжелым заболеванием ног. Теперь понимает, что это, скорее всего, были трофические язвы. Он получил эту болезнь во время заключения, и с трудом стоял во время длинных богослужений. Ему сшили мягкие сапоги, которые иногда к концу всенощной пропитывались кровью.

— У Владыки Георгия были замечательные облачения, которые ему присылали монахини из Белева, где он раньше служил. Перед Троицей 1936 года я должна была принести к службе только что присланное зеленое облачение. Когда я с узелком уже подходила к храму, меня встретила плачущая монахиня. Она сказала мне, что службы не будет, потому что Владыка арестован.

Горе, обрушившееся на двенадцатилетнюю девочку, казалось непереносимым. Она плакала, не переставая, несколько дней. Залезала повыше на дерево перед зданием городского отдела НКВД, чтобы за забором в глубине двора видеть иногда выводимого из камеры Владыку. А потом его увезли в Саратов.

— От монахинь я знала, что детская молитва быстрее доходит к Богу. Я молилась как могла, молилась изо всех сил, ночью, днем… Наступили каникулы. И ничто не мешало мне молиться целыми днями. Я так молилась! Но через месяц в Вольск пришла весть, что Владыка Георгий расстрелян… И тогда,— старуха заплакала,— я потеряла веру. Я поняла, что Бога, Который не услышал или не захотел ответить на молитву ребенка, просто нет. И всю жизнь я прожила без веры. Пустота, которая образовалась в моей душе, стала не просто отрицанием существования Бога, она наполнилась обидой на этого несуществующего Бога, обидой на Церковь, на священнослужителей, которые из глупости или корысти обманывают людей. И когда в войну в Вольске вновь открыли церковь, я с отвращением проходила мимо ее открытых дверей, а если вдруг слышала отголосок церковного пения, то просто заболевала на несколько дней…

Господи, какая чудовищная ошибка, подумал я, какое заблуждение — ведь епископ Георгий дожил до 1948 года! Но старуха продолжала:

— Недавно я узнала, что моя молитва всё же дошла до Бога, и Владыка Георгий не был расстрелян. Если бы я это знала тогда… Я поехала бы за ним, туда, где он был в лагере, в ссылке… Я жила бы подле него, стирала бы его одежду, добывала бы еду… Моя жизнь была бы совсем другой. И это главный грех моей жизни, в котором я раскаиваюсь перед смертью. Простите, батюшка!..

Екатерина Михайловна умерла к вечеру. На третий день я отпевал ее, думая о том, как удивительно складываются людские судьбы, как милостив Господь, возвращающий к Себе не по своей воле заблудшие души.

Cвященник Михаил Воробьев
Источник: http://www.pravoslavie.ru/smi/681.htm

О том, что терпение сохраняет семью от распада

— Как поживает твоя сестра? Ладит со своим мужем?

— Геронда, до меня доходят слухи, что у них не все гладко. Но она терпит, а когда требуется, тянет воз на себя.

— Так оно и бывает. Если пара быков впряжена в одно ярмо и один из них отличается слабинкой или ленцой, то другое животное упирается с большей силой и некоторым образом тащит, увлекает за собой первое. Видишь как: мирские люди, а занимаются работой над собой. А вы здесь как принцессы всё равно!

Ты вот представь мать, у которой четверо детей: один ребёнок умственно отсталый, другой — душевнобольной, третий страдает талассемией (наследственная гемолитическая анемия, с нарушением синтеза белка глобина, распространённая в странах Средиземноморья), четвёртый шляется по ночам неизвестно где, с супругом несчастная тоже мучается. Сколько же ей приходится всего терпеть! Да так, что хоть криком кричи, так, что никому о своей боли и не расскажешь, потому что о некоторых вещах, происходящих в семье, нельзя рассказать за порогом дома. К при- меру, её муж может жить совершенно обособленной жизнью, а на неё не обращать никакого внимания. у несчастной нет денег даже заплатить за жильё, её хотят выселить из дома. Она вынуждена искать работу, подвергаться различным опасностям и просить тебя: «Помолись, чтобы хоть от этих опасностей я избавилась!»

Или её муж пьёт, не работает и она вынуждена работать сама, к примеру, мыть лестницы в многоэтажках. А муж ходит по тавернам, пьяный возвращается домой за полночь, бьет её, требует у неё деньги или даже сам идёт к её начальству и забирает то, что она заработала. Ах, какая же это мука!

С некоторыми женщинами всё понятно — у них есть какие-то грехи и, мучаясь таким образом, они за них расплачиваются. Но ведь есть и другие — у которых таких грехов нет. Эти последние будут иметь чистую мзду за переживаемые ими страдания. Я знаком с одной матерью. В детстве она была подобна ангелу! Добрейшая душа, самый тихий ребёнок в семье. И какому же она досталась страшному скандалисту! Как обманулись её родные! Она вышла замуж за пьяницу, который еще в детстве был отъявленным озорником. Его отец пил, и он тоже перенял эту дурную привычку. И вот сейчас несчастная женщина ходит горбатится по чужим домам, убивается на работе, а муж избивает её и угрожает ножом. Сколько раз он кричал: «Я тебя зарежу!» И она боится, как бы он и вправду её не зарезал. Она переживает настоящие мучения! А ведь у неё четверо детей. Родные этой несчастной дошли до того, что советуют ей развестись, но она отвечает им: «Я думаю ещё потерпеть». И терпит. Вам это понятно? Эта женщина не читала ни патериков, ни житий святых, и, однако, она терпит! «Хорошо, — сказал я ей как-то раз. — А что же ребята-то твои, на всё это смотрят и не вмешиваются?» — «Им еще по пятнадцать-шестнадцать лет, — ответила она. Пусть сперва отслужат в армии, а когда вернутся, так и отца немножко укоротят!» То есть пока они не отслужат в армии, ей придется терпеть побои!